В 2026 году концепция поколенческой травмы перешла из академических кабинетов в поп-культуру. Нейробиологи и эпигенетики всерьез обсуждают, как исторические катастрофы физически меняют структуру нашей ДНК, передавая потомкам так называемый «ген страха». Но задолго до того, как эти термины стали мейнстримом, актриса Елизавета Боярская предельно точно сформулировала это на языке литературы.

В эксклюзивном интервью ItBOOK Боярская рассказывает о том, как чтение перестает быть просто эскапизмом и превращается в болезненную, но необходимую инициацию.

Базовый код: от Сэлинджера до Пушкина

Если попросить Боярскую составить ультимативный список must-read, он будет звучать как идеальный школьный канон: «Над пропастью во ржи», «Сто лет одиночества», «Война и мир», «Мастер и Маргарита». Но актриса предупреждает: классика работает только тогда, когда мы вступаем с ней в личный, почти интимный диалог.

Взять, к примеру, «Евгения Онегина», которого Елизавета часто читает со сцены. «Эта книга, как ртуть, подстраивается под каждого читателя, под любое мировоззрение», — отмечает она. В эпоху гиперлокального юмора и мемов-однодневок пушкинский текст сохраняет удивительную остроту. Написанный двести лет назад, он до сих пор считывается как смешной, дерзкий и пугающе точный портрет элит.

Вторая важная опора в ее сегодняшнем читательском рационе — Достоевский. В рамках театральной подготовки к «Братьям Карамазовым» Боярская погружается в его дневники и настоятельно рекомендует книгу Михаила Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского». Бахтинская концепция полифонического романа, где каждый герой имеет свой независимый голос, сегодня как никогда актуальна в нашем поляризованном мире.

Литература травмы: Гроссман, Шаламов, Гинзбург

Но главный водораздел в читательском опыте Боярской связан с литературой о советских репрессиях. Впервые открыв «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана в шестнадцать лет, она столкнулась с текстом, который требовал колоссального внутреннего усилия. «Я будто читала на китайском языке, проделывая гигантский человеческий путь», — вспоминает актриса.

Именно Гроссман, Шаламов, Гинзбург и Платонов сформировали ее как личность. Эта проза не просто информирует — она внедряет тот самый «ген отчаяния» и понимания трагичности нашего наследия. «Я чувствую, что на уровне ДНК в нас заложено ощущение осторожности, страха, внимательности, — признается Боярская. — Может быть, у наших детей этого уже не будет, но я до сих пор это чувствую».

Сегодня, когда мир снова сталкивается с геополитическими разломами и угрозой авторитаризма, эти книги перестают быть просто исторической прозой. Они работают как компас в условиях моральной катастрофы.

Социальная ответственность как продолжение эмпатии

Глубокое погружение в трагические тексты неизбежно формирует высокий уровень эмпатии, который в 2020-х годах становится обязательным элементом портрета любой публичной личности. Для Боярской это не просто слова. Долгие годы она является лицом ресторана-кондитерской «Счастье» и активно участвует в работе фонда «Солнце». Средства от продаж фирменных пралине, украшенных автографом актрисы, направляются на помощь недоношенным детям.

В конечном итоге, большая литература учит нас именно этому: невозможно прочесть Гроссмана или Достоевского и остаться равнодушным к чужой боли. Чтение становится первым шагом к реальному, осязаемому действию в физическом мире.